А. К. Секацкий. Вылетело из головы. (Вариации на тему одного симптома)

 53 просмотров за всё время,  1 просмотров сегодня

Аннотация/Annotation

Аннотация: Статья, написанная в форме эссе, рассматривает проблему спонтанного забывания, а в связи с этим и общую проблему памяти. Обращается внимание на привычность самопроизвольного забывания и на отсутствие сигнала тревоги при забывании слов, образов, лиц и фрагментов персонального смысла. В отличие от других процессов разрушения тела и психики, прогрессирующее забывание не сопровождается болью, что, очевидно, должно вызвать удивление, но не вызывает его. В тексте рассматривается весь спектр причин, вызывающих спонтанное забвение, «забывание по Фрейду» представляет собой лишь один из механизмов, правда, считающийся наиболее «интересным». Более широкий подход к проблеме позволяет понять память как феномен многомерной комплектации – и наметить пути компенсации тех или иных выпадений. Речь может идти, например, о переносе центра тяжести присутствия, об использовании внешнего пространства или «внешних» освоенных текстов для предотвращения прогрессирующей утраты памяти.

Ключевые слова: память, симптом, вытеснение, дневник, трансперсональность, индивидуальное сознание, комплектация психики.

A. K. Sekatskiy

Flew out of the head (Variations on a theme of one symptom)

Annotation: The article, written in the form of an essay, considers the problem of spontaneous forgetting, and in connection with this, the general problem of memory. Attention is drawn to the habitual nature of spontaneous forgetting and the absence of an alarm signal when words, images, faces and fragments of personal meaning are forgotten. Unlike other processes of destruction of the body and psyche, progressive forgetting is not accompanied by pain, which, obviously, should cause surprise, but does not cause it. The text discusses the whole range of causes that cause spontaneous forgetting, «forgetting according to Freud» is only one of the mechanisms, however, considered the most «interesting». A broader approach to the problem makes it possible to understand memory as a phenomenon of multidimensional configuration and to outline ways to compensate for certain losses. We can talk, for example, about the transfer of the center of gravity of presence, about the use of external space or «external» assimilated texts to prevent progressive loss of memory.

Key words: memory, symptom, repression, diary, transpersonality, individual consciousness, psyche equipment.

[свернуть]

 

***

Вот легко узнаваемое состояние: что-то вылетело из головы, какой-то пустяк, фамилия, название города, термин, деталь механизма – да, в сущности, любое слово. И человек испытывает легкую досаду, как бы внутренне пожимает плечами или качает головой. Или более сильную досаду, или вообще ничего не испытывает. Но человек все равно задается вопросом «почему?» – относительно любой ситуации, в том числе и той, когда слово вдруг вылетело из головы. Почему вообще такое случается?

На вопрос в первой, конкретной форме существует, как кажется, единственная попытка ответа, предложенная Фрейдом и в целом психоанализом, она так и называется – «забывание по Фрейду». Для более общей формы вопроса внятного ответа нет, говорят о «нарушении памяти» (оперативной, долгосрочной или той и другой) при воспроизведении ранее известных слов, то есть нарушения памяти объясняются нарушениями памяти. Есть, правда, еще ответ Мандельштама: «Я слово позабыл, что я хотел сказать, слепая ласточка в чертог теней вернется», – ответ дан от имени поэзии с надлежащей мерой поэтической точности и потому ответом в повседневной игре в почемучку не считается.

Так что обратимся сначала к версии Фрейда. Согласно общим представлениям психоанализа, забывание вызвано конфликтом между сознанием и бессознательным: вербальная память, находящаяся в распоряжении сознания, блокирует края и ассоциативные линии, чтобы избежать возвращения вытесненного и попытаться сделать бывшее не бывшим, потому что оно травматично.

В общем случае, согласно Фрейду, попытка оказывается безуспешной, ибо не устраняет причину фрустрации и скорее сама является симптомом прогрессирующего невроза. Кроме того, поощряя детективный азарт аналитика, для самого пациента (или потенциального пациента) такая трактовка может играть роль шлагбаума: к чему ворошить прошлое, которое еще не остыло и вновь способно обжечь?

***

Сейчас мы понимаем, что Фрейд был слишком либидоцентричен и одновременно излишне оптимистичен. Психоанализ выявил лишь одно из событийных сгущений, общее имя которых – забвение на уровне вербального представительства, то есть, говоря попросту, забывание слов. Что же оно в действительности означает и о чем свидетельствует? Постановка этого вопроса напоминает другую проблему: ни один конкретный человек непосредственно от старости не умер, в каждом случае найдется определенная причина – и все же люди умирают от старости (обобщая дальше можно сказать, что они умирают от самой смерти). И все же: почему именно это слово вылетело из головы? Вполне ведь может случиться так, что время от времени объяснение Фрейда окажется верным – и все же хотелось бы рассмотреть более общий случай, приблизиться к пониманию феномена как такового.

Интересным мне видится следующий ход, представляющий собой неочевидное сопоставление. Когда нарушена целостность тела и работа органов, человек испытывает боль, а когда происходит сбой памяти и нарушается ее целостность – легкую досаду. Эта досада, стало быть, является аналогом боли, региональной валютой психических процессов, в которую боль можно конвертировать по определенному курсу. Весь вопрос в том, почему эта досада от забывания настолько слаба (таким вопросом ведь мог бы задаться и Фрейд)? Можно было бы предположить, что душевные муки (к которым относится и эта досада на вылетевшие из головы слово) заведомо слабее, чем физические, однако в других случаях душевные страдания не уступают по своей интенсивности физическим – вспомним смерть близких, предательство, любовь. Тут бушуют страсти, и нет никакой анестезии. Так что нашу досаду уместнее сравнить с легким физическим недомоганием, с комплексом неприятных ощущений, и уже после переходить к различию в последствиях.

Всякое недомогание можно переждать и перетерпеть, многие физические расстройства проходят сами собой, и этот удивительный, но непреложный факт органической жизни почему-то не удостоился сколько-нибудь серьезного анализа. Акцент ставится на том, что боль, пусть даже вполне терпимая, и недомогание не обязательно пройдут сами – и, стало быть, есть смысл пойти к врачу, в общем, принять меры. Боль не появляется сама по себе, она свидетельствует о неполадках, она есть сигнал, с которым нужно считаться. Одним словом, выполняется принцип: если что-то болит, то с этим надо что-то делать. Этот же принцип актуализуется и в случае душевной боли: необходимо искать способ избавления от страданий. Правда, тут же возникает и универсальный совет: все пройдет, ибо время лечит. Но в отношении интересующей нас смутной досады, дело, похоже, обстоит иначе. Тут уже никто не говорит, что время лечит или исправляет, большинство, напротив, признают про себя: то ли еще будет! И, тем не менее, продолжают игнорировать сигнал, в связи с чем возникает ряд вопросов. Не потому ли сигнализация так слаба, что сообщает, в сущности, о пустяках? А если бы возникающий дискомфорт был сопоставим с болью от телесных и душевных ран, то какие меры можно было бы принять? И существуют ли меры противодействия вообще? Что тут может соответствовать профилактике и лечению?

***

Теперь подойдем к вопросу с другого конца. Все психическое и сама психика в целом, прежде всего, представляют собой объекты странной комплектации. Говоря совершенно коротко, это означает, что не существует одного единственного алфавита, в котором мог бы исчерпывающим образом быть записан квант сознания. Ткань психического не может быть представлена в виде скатерти, и нет такого стола, даже воображаемого, на котором она могла бы быть расстелена. Все психическое, не говоря уже о сознании, обладает неустранимой многомерностью и есть тождество трансцендентных друг другу событийностей: состояний нейронных цепочек, графических символов, органики двойного назначения и всей совокупности сделанного. Каждый образ, каждый пси-объект обладает подобной многомерной комплектацией, и именно в этом его суть и специфика. Одна-единственная плоскость никак не подойдет для репрезентации действующего психического, каким бы богатством связей она ни обладала.

Само отождествление при этом является примером дальнодействия (нелокальности). Остальные взаимодействия макромира осуществляются в пределах пространства, тогда как комплектация сознания и психических объектов не может быть описана в терминах близости / удаленности, каузальности, сходства и различия. Так, между графическими символами текста и констелляциями нейронов мозга не существует ни сходств, ни различий – только тождество, операция принятия за единицу, за одно и то же…

Между объектами, заданными в одном пространстве, возможна коммуникация и множество взаимодействий. Между ипостасями субъекта и его взаимно-трансцендентными проекциями все же есть что-то вроде прото-коммуникации, ее можно назвать реакцией на разрыв.

Как говорил Ленин, революция только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться – эти слова пригодны и для психики как целого. Архаические объекты странной комплектации, например, суперпозиции, хрупки и пугливы, любое вмешательство наблюдателя или прибора разрушает их. Однако сознание и вообще все психические объекты, комплектуемые подобным же образом, не столь беззащитны – и в этом их главное отличие от исходных суперпозиций. Попутно можно сказать, что первые формы комплектации совершенно лишены иммунитета, даже простейшего – устоять в присутствии чужого, не исчезнуть, будучи зарегистрированными. То есть пройти процедуру esse percipi. Из-за отсутствия какого-либо иммунного ответа в таких случаях гибнут коты Шредингера, некоторые психические объекты, можно сказать, самые трепетные существа внутреннего мира, гибнут по этой же причине. Однако стабильные пси-объекты и само сознание соответствующим иммунитетом, безусловно, обладают.

Попытка нарушить комплектацию вызывает боль: это сигнализация со стороны органической материи. Та же боль, обогащенная нюансами, сопровождает и порывы души, угрожающие разрывом: смысл каждого такого сообщения, в сущности, прост – необходимо исцелить, восстановить целое. Почему же разрывы и ранки, сопровождающие выбывание смысловых ассоциативных фрагментов из внутреннего мира, такой боли не вызывают? Кажется, что этого не объяснить ничем иным, кроме странного несовершенства, упущения природы, которое, впрочем, может быть компенсировано сознанием, причем подобная задача для сознания представляется исключительно важной, ибо действительные последствия «вылетания из головы» можно без преувеличения назвать роковыми. Тем не менее, отсутствие реакции на спонтанное забывание того, что только что было под рукой, можно смело отнеси к числу очень странных вещей этого мира, таких, например, как повсеместные и совершенно «бесстыдные» признания в собственной усталости или готовность стариков (и особенно старушек) принимать любую помощь и опеку, хотя все подобные вещи относятся к числу фатальных стратегий, проанализированных Бодрийяром, и представляют собой пусковые механизмы дряхления и смерти. Но даже и на их фоне беспечность по отношению к стремительному выбыванию из памяти живых клеточек смысла вызывает удивление. Почему же взамен вылетевших из головы фрагментов, туда, в голову, не приходит тревожная мысль: с этим надо что-то делать! Чтó именно, быть может, не сразу понятно, но если бы сигнал был сопоставим с болью, нашлись бы какие-нибудь действенные средства исцеления, тем более, что подсказка содержится в самом термине: «исцеление» ведь и есть восстановление целого путем возможной замены порушенных фрагментов.

***

Но сначала несколько наблюдений относительно судьбы вылетевшего из головы, и относительно судьбы самой головы. Во-первых, любопытно, что беспокойство, связанное с вылетанием, и без того не слишком серьезное, со временем, по мере прогрессии забвения, еще и убывает… Вот ускользнувшее слово или словосочетание, они пребывают в состоянии нехватки. Только что все было под рукой, однако понадобилось и, как выяснилось, исчезло. И далее, если ничего специально не делать, начинается кумулятивный процесс: он начинается с расширения площади забываемого и образования «серых дыр», а заканчивается тем, что не удается припомнить уже и самих попыток припоминания…

В психоаналитическом смысле это было бы, скорее, излечением, в общемедицинском – глубокой анестезией, причем наступающей спонтанно, с отключением сопротивления, с утерей чувства того, что надо припоминать. Поразительным образом в этой прогрессии забвения отсутствуют даже фантомные боли, благодаря чему мы имеем дело с неуклонно расширяющимся зазором между внутренними и внешними свидетельствами. Для внешнего наблюдателя, начиная с определенного момента, очевиден сигнал SOS, но утопающего, увы, никак не спасти, в том числе и потому, что внутренняя сигнализация о бедствии, и прежде бывшая слабенькой, совершенно прекращается.

Таким образом, старость дает о себе знать в виде морщин, седых волос и прочих следов деградации поверхности. Раньше принято было разводить руками: ну, тут ничего не поделаешь. Теперь, однако, меры предпринимаются, и определенные успехи в создании благообразной упаковки для стариков и старушек налицо. Внешние следы старения подчищаются и разглаженные лица сохраняют некую едва различимую общность выражения. Возможно, когда-нибудь эта общность разглаженных лиц получит имя, например, – типичное лицо маразматика, ибо с сущностными проявлениями маразма ничего не происходит.

***

Что же, однако, можно сделать для предотвращения этого спонтанного забывания, самопроизвольного распада архива, когда выпадают целые файлы или уничтожаются их названия, что делает содержание файла недоступным? Раз уж мы признаем этот безобидный с виду процесс столь значимым и даже трагичным?

Прежде всего, коль скоро сигнализация слаба и явно недостаточна, можно усилить боль или чувство, ее заменяющее: сделать дискомфорт ощутимым, тревожным, пугающим. Как в случае, например, проблем с мужской потенцией: сама по себе эта проблема не доставляет боли, но вызывает нешуточную тревогу и безусловно заставляет принимать меры. Допустим, на помощь приходит Виагра, которую еще нужно было найти, а этого не случилось бы, не будь соответствующий вопрос сформулирован со всем возможным отчаянием. Спонтанное забвение остро нуждается в своей Виагре, и если бы чувство дискомфорта было усилено, пусть даже и не до такой остроты, возможно, что-то вроде «Виагры для памяти» уже было бы найдено. Причем совсем не обязательно это должен быть нейролептик, помощь может прийти из самой неожиданной сферы.

Тут опять возникает очередное попутное соображение. Если можно было бы как-нибудь перераспределить естественные (или давно ставшие естественными) ресурсы стыда, подводя их к тем участкам человеческой деятельности, которые признаны важными, мы бы уже далеко продвинулись в направлении, указанном Ницше: человек есть то, что должно превзойти. Но стыд не распространяется, например, на усталость – наоборот, жалоба на усталость есть самая распространенная форма жалобы вообще. И рядом, бок о бок с этой жалобой идет другая: что-то я стал забывать слова.

И остается лишь горько сожалеть о досадной недоработке природы и имеющейся социальности: стоило бы только усилить сигнализацию стыда, страха или боли, и мы могли бы избавиться от колоссального неликвидного балласта усталости, а заодно и продлить срок разумной жизни в очень даже чувствительном диапазоне.

Что ж, попробуем проанализировать напрашивающиеся меры против забвения. Так, имеется солидный перечень лекарств для «улучшения памяти», и он, увы, характеризует фармакологию не лучшим образом: на этом фоне разработанная даосской медициной пилюля бессмертия не выглядит шарлатанской. Все, что мы до сих пор знаем о нейрофизиологических основах памяти, достаточно лишь для того, чтобы действовать наугад.

Но мы знаем также о многомерной комплектации любого психического объекта и тем более сознания, что очень важно в нашем случае. Потому что всегда можно перенести центр тяжести со слабого, вернее, ослабевшего звена на соседнее или даже вновь синтезированное, с нейронной подкладки на бумажную (книжную) или электронную или еще какую-нибудь, – возможно, что с точки зрения разрешимости целого мы ничего не потеряем. Вот что говорит профессор Чандрасекар из раннего романа Лема «Астронавты»:

«Подобно тому как настоящую прекрасную музыку может извлечь из инструмента только виртуоз, так только математик может полностью использовать хоть и ограниченные, но очень большие возможности “Миракса” <гигантская ЭВМ>. Часто, когда я ночью сижу здесь и работаю, происходит странная вещь: мне кажется, будто исчезает граница между мной и “Мираксом”. Иногда я ищу ответы на заданные вопросы в собственной голове, иногда пробегаю пальцами по клавишам и читаю ответы на экранах – я не чувствую существенной разницы. И то, и другое – одно и то же, собственно говоря»[1].

Деятельность припоминания могла бы проходить примерно так же, ведь припоминание нужного есть неотъемлемая часть творческого процесса: все дело в том, чтобы наладить, автоматизировать процесс перехода. Можно шевелить извилинами, а можно шевелить (пробегать) пальцами по клавишам. Как справедливо замечает профессор Чандрасекар, «и то, и другое – одно и то же, собственно говоря». И слабое звено не фатально, а вот что действительно фатально – в смысле фатальных стратегий Бодрийара, – так это отсутствие побуждения перейти с одного алфавита на другой, в результате чего в какой-то момент процесс вылетания из головы становится необратимым. Ибо одно дело, когда ты забыл нужную формулировку, выражение, слово, и другое, когда даже сам факт забвения уже не регистрируется. Настоящий маразматик – это тот, кто забыл о своей забывчивости.

Так мы получаем намек в отношении известного проклятого вопроса «что делать?». Пользующийся всей полнотой комплектации понимает, что различные грани сознания в какой-то момент способны представлять все сознание (разум как таковой), но не могут представлять его всегда: следует непременно переходить от площадки к площадке, потому что в них действительно представлено одно и то же, но в разных ракурсах. Помимо казуса Чандрасекара, совсем не такого уж фантастического, хотя он и заимствован из фантастического романа, существуют и массовые архаические практики, на которые здесь можно сослаться.

Таковы, например, матрицы трансперсональной памяти, существовавшие параллельно нейронным хранилищам. Благодаря им рапсоды, акыны и ашуги могли петь свои песни и сказывать сказания часами, не испытывая никаких опасений по поводу того, что что-нибудь вдруг вылетит из головы. Они не испытывали опасений потому, что там, внутри черепной коробки, «ничего такого» и не было, поскольку задействовалась иная площадка – особым образом организованное пространство, как бы развернутое поверх пространства физического и географического. Это трансперсональное хранилище памяти могло состоять в отдаленном родстве с памятью металлов и памятью воды, но могло и не состоять. Среди реперов такого пространства можно отметить способ расположения аудитории (внимающих), привычные интерьеры многократной рецепции и, наверное, еще целый ряд факторов, которые никому не приходило в голову учитывать – да и сейчас не приходит. Простой факт состоит в том, что этой площадкой (точнее, площадками) можно было пользоваться как свободным и обширным ресурсом памяти, для чего, очевидно, требовалась некоторая подготовка – но не сложнее той, которая потребовалась профессору Чандрасекару как персонажу фантастического романа и его вполне реальным коллегам (например, Шеннону и Бриллюэну). Может быть, поэтому мы не знаем ни одной истории о забывчивом, дряхлом рапсоде – только истории о вещем Бояне или о старце Гомере, никогда не забывавшем ни строчки из своих гекзаметров.

Итак, суть совета уже понятна – перенос центра тяжести присутствия: пусть чистая нейрофизиология постоит под паром, пока работает память пространства. Это поле под паром может заменить дневник и даже сам навык его ведения – и сохранность практики чтения отнюдь не оказывается здесь лишней. Книги с закладками ловят то, что вылетело из головы, ловят и возвращают на место, при этом, собственно, нагрузка на нейронные сети, включая и нагрузку хранения, снижается. Но эта поверхность, на которую тоже опирается сознание (в некоторые моменты данная сфера, находящаяся под напряжением, и есть все сознание), состоит не только из книг – открытых, закрытых, с закладками и без, в нее включены также записи, конспекты, собственно дневники, и сохраняет она не только вылетающее из головы, но также и навык ученичества, нечто, являющееся абсолютной ценностью для бытия познающего индивида как модуса бытия вообще. Без задействования, а лучше сказать, без настоящей включенности этой проекции само сознание фрагментарно, краткосрочно и мимолетно.

Сюда же относится и память вещей, привычно организованного рабочего места, четко очерченного поля задач. Это поле образуется вещами и их ансамблями и в совокупности составляет то, что Хайдеггер обозначил термином «подручное» (Zuhanden). Подручное не может вылететь из головы и отбиться от рук, последнее означало бы непоправимую катастрофу, либо внешнюю (грандиозный естественный катаклизм, безжалостная война, особенно гражданская), либо внутреннюю – утерю вменяемости, безумие. Поэтому там, где подручное приходит на помощь нейрофизиологическому и в значительной мере замещает его, проявления маразма встречаются несравненно реже. Отчасти в силу лучшей слышимости сигнализации и эффективности обратной связи. Одно дело, когда вылетело из головы название столицы Коста-Рики и определение энтелехии, и совсем другое, когда вылетел топор, сорвавшись с топорища. Топор необходимо вернуть на место, восстановив многоуровневый ансамбль подручного. Из этого очевидного положения напрашивается любопытный вывод: если бы такая же или подобная насущность существовала в отношении энтелехии или, к примеру, географического знания, человечество могло бы прибавить десятилетия к интеллектуальному долголетию. Увы, мы видим лишь легкую досаду, и всеобщая взаимопростительность в этом отношении как раз и приводит к тем печальным последствиям, которые мы имеем.

Что же касается подручности и стабильности рабочего места, то их роль скорее амбивалентна: это своеобразные раковины, в которых сознание сохраняется в бурю и непогоду, и все же это не само сознание.

***

Стало быть, книги, дневники и электронные идентификаторы личности суть центры, обеспечивающие компенсацию в случае истощения дефицитных краткосрочных ресурсов нейрофизиологии.

Дневник, и вообще привычка к периодической записи мыслей и состояний души, по отношению к сознанию есть не просто сберегающая технология, но и процесс расширенного воспроизводства, так что «быть умным своими записями» отнюдь не фигура речи, а такая же констатация, как и «полагаться на свои извилины», – если эти записи не являются однажды раз и навсегда написанным, законченным произведением, а находятся в состоянии систематической востребованности, если они пополняются, перечитываются и корректируются. Тогда перед нами внятное описание того, что, собственно, и значит «мыслить».

Ну и, наконец, поисковики как неотъемлемые системы электронной личности – фактически, второго сознания. Кому как не им возвращать вылетевшее из головы – ведь там хранится и то, что в голову никогда и не влетало и не влетит, и уже выросло целое поколение, способное нажимать нужные кнопочки с большей скоростью, чем это позволяет архаическая процедура припоминания-восстановления. Казалось бы, все в порядке, рукотворный поэзис памяти возмещает естественные дыры и обветшавшие поверхности. Однако проблема комплектации возникает теперь с другой стороны. Классическая память располагает не только логически упорядоченными локализациями, но и ассоциациями. Среди них, конечно, немало избыточных и паразитарных. Но на избыточных ассоциациях основывается и вся поэзия со своей сущностной стороны («сближение идей далековатых», как говорит Мандельштам). Спонтанное срабатывание таких ассоциаций можно определить как фоновый творческий процесс, так что замена гнезда в памяти на гнездо в сети поисковиков неэквивалентна.

И все же, недооценивать новые возможности было бы несправедливо. Уже сейчас нельзя не признать, что последнее вступившее во взрослую жизнь поколение лучше подготовлено к борьбе с подступающей деменцией, хотя мой знакомый заявил, что большая защищенность от маразма объясняется тем, что электронная эрудиция изначально «маразматического типа». Действительное решение лежит в рамках общей проблемы сознания, суть которой в том, что сознание непременно должно перебрасываться, переключаться с одной площадки (ипостаси) на другую. Алфавит нейросетей должен перекодироваться в алфавит фонем и, соответственно, в письмо (и чтение), а затем в интерьер вещей, являющихся алфавитом праксиса – и в соматориум как ассортимент тел и самочувствий. Электронные регистраторы эрудиции образуют новую площадку, включенную в «круговорот сознания» (лучшее сказать – в круговорот-сознание). Площадки должны устояться в этом круговороте, примелькаться, войти в калейдоскоп замещения и тогда, быть может, для вылетевшего из головы достаточно будет легкой досады.

 

Примечания

[1] Лем С. Такое разное будущее. М., 2018. С. 78.

 

© А. К. Секацкий, 2022