6,720 просмотров за всё время, 1 просмотров сегодня
От переводчика*
Брошюра «Шифры трансценденции» содержит текст «спецкурса» профессора К. Ясперса из восьми лекций, которые были прочитаны им в 1961 году в Базельском университете. Это был последний курс, прочитанный К. Ясперсом: ему было 78 лет. Восемь лет спустя философ ушел из жизни. Лекции, как это отмечает сам К. Ясперс, представляют свободную импровизацию и позволяют судить о лекторском мастерстве философа, о его умении говорить свободно. Курс был записан на магнитофон одним из японских студентов – в его стране уже тогда производилась высококлассная звукозаписывающая аппаратура, которая позволила сохранить для потомков это выступление мастера.
Последний личный ассистент К. Ясперса, Ганс Занер, частично отредактировал напечатанный с магнитофонной ленты текст и опубликовал его в 1970 году, то есть год спустя после смерти философа. Сопроводив издание послесловием, Г. Занер отметил в нем, что почти все свои лекции К. Ясперс читал без текста, свободно, и раскрывал в них содержание той книги, над которой работал в настоящий момент. Курс «Шифры трансценденции» был прочитан во время работы над книгой «Философская вера в аспекте откровения».
Читателю предлагается перевод первой из восьми лекций.
А. В. Перцев
Лекция 1
Я хотел бы сегодня пояснить, в какой ситуации и при каких условиях мы можем оперировать терминами «трансценденция» и «шифры трансценденции». Распространенное ныне представление – иногда может показаться, что мнение господствующее, но считать так было бы ошибкой – таково: все, что мы есть и что мы делаем, основывается на нашем знании и на нашем «делании», на нашей производительной деятельности.
Но знание и «делание» наталкиваются на границы. Научное знание наталкивается на границы двоякого рода. Во-первых, на те границы, которые всегда существуют, но перешагиваются. Если я перешагиваю границу в мысли, то это – гипотеза, возможность, как иногда выражаются, экстраполяция. Это – всего лишь мысли, которые в научном мире имеют значение тогда, когда ведут к новым исследованиям (экспериментам, наблюдениям), либо опровергающим, либо подтверждающим такие экстраполяции и конструкции. Пока такое решение найти невозможно, эти спекуляции для человека науки никакого значения не имеют.
Вторая граница науки – граница иного рода. А именно: она состоит в том, что сами науки, взятые в целом, принципиально ограничены. Это можно пояснить следующим образом: все наше (научное) познание всегда остается внутри мира, но никогда не достигает самого этого мира. Мир – не предмет исследования, а, как это называет Кант, идея, которая движет исследованием, создает его единство. Но это единство в исследовании всякий раз разрушается исследованием. С тех пор, как науки пришли к их современной ясности, никуда нельзя уйти от того факта, что для нашего знания мир разорван. Великие универсальные единства, которые по праву столь импонируют нам, в первую очередь в физике и в космогонии, сплошь и рядом достигаются ценой абстрагирования от других грандиозных сфер деятельности, которые отныне перестают попадать в поле зрения. Цельное, тотальное знание не приходит, и существование различного рода универсального, объединенного знания – это как раз результат того, что тотальное знание считается невозможным.
Следующее ограничение – и ограничение, имеющее решающее значение! – заключается в том, что вся наука в целом и все науки в отдельности связывают себя с явлениями в мире. То, что мир и все существующее в целом, в той мере, в какой оно делается предметом науки, выступает как явление – это открытие, которое уже не относится собственно к науке. Оно впервые было доведено до полной ясности Кантом, хотя идейные предпосылки его уже с давних пор существовали в Индии и в Древней Греции. Согласно Канту – следует проштудировать по первоисточнику то, что я здесь описываю лишь в двух словах, – дело обстоит так, что на пути исследования явлений никогда не будет понята первопричина бытия, и при всяком исследовании, вместе с сознанием того, что все доступное науке бытие ограничено явлениями, все неотвратимее появляется сознание того иного, что у Канта по мере развития его концепции и в различной связи именуется вначале «вещью в себе» – в противоположность «явлению», затем – «ноуменом» в противоположность «феномену» или «свободой» в противоположность «природе», или выражается посредством других оборотов, которые я не могу передать коротко, так как они предполагают некоторые размышления.
Этой границы науки достигает то, что Кант называет «идеей». Посредством этой идеи на нее выходит разум, который руководит научным исследованием и направляет его, но сам не становится предметом научного исследования, а поскольку он делает предметом исследования сам себя, постольку он впадает в неразрешимые антимонии, в которых исчезает сама идея. Все, что я познаю в науках, я познаю в категориях рассудка; к границам я выхожу только благодаря разуму с его идеями.
Теперь о другой границе: «делание», или техническое производство на основе знания. Один из существенных признаков, отличающих современную технику от всей предшествующей, состоит в том, что она возможна только на базе в высшей степени сложного, планомерно и непрерывно продолжающегося научного исследования, принципы которого были в исходных чертах намечены у греков, в последнее столетие до рождества Христова были полностью утрачены на целое тысячелетие, не существовали более в Римской империи, но затем снова, с конца Средних веков, существуют не прерываясь, а с XVII в. – повсеместно. Но эта производительная деятельность и планирование имеют свои пределы в силу того, что мы обходимся с вещами и с самими собой, с живыми существами и с людьми совершенно по-иному, если они существуют для нас. Забота о живых существах (и все те образы действия, которые включает в себя подлинная биология, в отличие от «очищенной от природы» биологии, признающей и познающей только физико-химические взаимосвязи, не удостаивая взглядом жизнь), далее – воспитание человека, или человеческое творчество, взятое во всей истории, утверждающее себя в сравнении с природой, затем – стремление к коммуникации и действительная коммуникация между людьми – все это происходит без какой-либо определенной цели или так, что какая-либо цель не позволяет в достаточной мере удовлетворительно все это понять. Я упоминаю обо всем этом только для того, чтобы дать вам почувствовать границу «деланья», границу производительной деятельности.
Эта граница производительной деятельности существует повсюду внутри мира и тотально, по отношению ко всему миру в целом. Мы столь же мало можем познать весь мир в целом, сколь мало мы можем спланировать его весь в целом, овладеть им всем в целом, изменить его весь в целом. Будь то мир как космос природы, будь то мир как человеческий мир – и в том и в другом случае он недосягаем для наших попыток тотально познать его и детально его переустроить. В обоих направлениях нет ни правильного, ни ложного устройства мира, напротив – люди встречают то устройство, которое существует внутри их мира, застают его, обнаруживают его.
Если мы отдадим себе отчет в существовании этих границ познания и «делания», то мы освободимся от тех абсолютизаций, в которые впадаем всегда, когда величие научного познания и достижения производительной деятельности кажутся нам в мечтах безграничными. Критично мыслящие исследователи и техники – вероятно, их немного, но они есть повсюду – очень хорошо знают об этих границах, и они делают вывод в духе так называемого агностицизма: «Мы не знаем». Это – простое отрицание предшествовавшей абсолютизации знания и «делания».
Здесь, однако, мы должны видеть различие: пассивный агностик вообще не интересуется тем, чего нельзя знать. Он движется в среде определенного, принуждающего общезначимого познания, которое, как познание, реализует себя также и фактически во всем мире с уверенностью. В этом агностик никогда не сомневается. Однако такой пассивный агностик безразличен по отношению к тому, чего он не может исследовать и что его не касается. Все то мышление, все те образы, все те представления и шифры, которые даны нам в тысячелетней традиции, для него – только поле психологического и социологического исследования, поле иллюзий и сил, которые господствовали там наподобие сил природы. Агностик по обыкновению своему мало интересуется этим, поскольку эти науки – психология и социология – фактически лишь в очень ограниченных рамках действительно являются науками и чаще всего сами основываются на фантазиях и абсолютизациях. Совершенно иначе ведет себя активный агностик: он озабочен как раз непознанным, оно манит его, оно не дает ему покоя. Он даже ожидает, что в незнании, если он действительно ясно и четко его рассмотрит и конкретно представит, ему откроется нечто Иное.
Пассивному агностику трудно держаться своей позиции, которую он в большинстве случаев не осознает в полной мере. Я обращаю ваше внимание на этот пункт. Исследователь приходит к убийственному выводу, что при дальнейших изысканиях он оказывается в плену бесконечности, и эта бесконечность в момент проглатывает его; что он нагромождает все больше и больше правильностей, в которых нельзя сомневаться, но которые, превращаясь в кучу, погребают под собой и его самого. Все трудности такого рода в университетах могут быть преодолены благодаря массовому притоку в науку и тому подобному. Но то, что исследования приобретают такие масштабы, при которых специалист уже совсем не может больше охватить взором неисчислимое множество публикаций в своей собственной области, – вот это начинает сегодня казаться некоторым исследователям чем-то в высшей степени угрожающим. Благодаря чему будет преодолена бесконечность в исследовании? Пассивный агностик не желает ничего знать о том, как справиться с этой бесконечностью.
Можно сказать иначе: научные исследования прогрессируют.
Но прогресс происходит во все более и более узком пространстве, где сам отдельный ученый все меньше и меньше сохраняет способность окинуть взглядом это пространство; наука разрывает себя. Где носитель этого прогресса, где тот, кто осуществляет этот прогресс? Почти напрашивается ответ: бесконечность подобна бомбе, которая взрывает саму науку. Я не хочу сейчас развивать эту тему дальше. Дело не в том, чтобы углубляться здесь в эти детали, а в том, чтобы осознать в общих чертах то положение дел в духовной сфере, которое заставляет нас поставить вопрос о шифрах трансценденции.
Эти вопросы, однако, по своему характеру отнюдь не являются специфичными только для современности. Они существуют на протяжении тысячелетий. Мы вправе не попадаться на удочку и не принимать те исторические представления, которые пронизывают всю историю в целом – когда об индейцах, греках, китайцах, о Средневековье, о Новом времени и так далее говорят как о (самостоятельных отдельных) субстанциях… Есть нечто, идущее вразрез со всяческой историчностью – то, что дает нам право рассматривать несколько тысячелетий человеческой истории – как бы гротесково это ни звучало – как единственный сегодняшний миг, как современный момент, переживаемый нами. К науке это не относится – там происходит прогресс. Но это относится к основополагающим вопросам такого рода, и я хотел бы привести вам лишь несколько небольших примеров – причем каждый из них требует исторической и предметной интерпретации, – чтобы вы могли почувствовать, как нечто осталось неизменным на протяжении тысячелетий.
Ни мир в целом, ни мы сами не можем стать для самих себя предметом научного исследования. Но и то и другое представляет собой вопросы, более всего беспокоящие небезразличного к ним человека. О мире: в «Ригведе», древнейшем из текстов Индии, относящемся, вероятно, к началу последнего тысячелетия до рождества Христова, вы обнаружите такие предложения (я комбинирую переводы Дойссена и Ольденбурга): «Тут было не Небытие, но тут не было и Бытия… Ни смерти и ни бессмертия не было тогда… Не движимое никаким ветром, Единое дышит само. Ничего другого не было, только это. Но кому удалось узнать об этом, кто постиг, откуда происходит творение? Боги возникли по сю сторону его. Кто же тот, кто знает, откуда они произошли?
Откуда произошло это творение? Сотворено ли оно, не сотворено ли: об этом знает только Он, тот, кто созерцает все там, наверху, на самом высоком из небес. Или, быть может, и он не знает?».
Хотя я и не стану расчленять и показывать, что здесь само уже является шифром, а что – просто обозначающим высказыванием, я все же рискну утверждать: мы, несмотря на всю науку, в основе не ушли ни на шаг дальше, чем этот древний мудрец из Индии. Он был потрясен, и он выражает это потрясение просто и без претензий.
Это – пример мышления о мире.
Теперь – примеры размышлений о собственном Я, о себе самом. Наше (научное) познание – это все же только лишь деятельность нашего сознания вообще. Мы сами есть нечто большее, чем то, что мы делаем в познании, и, конечно, всегда нечто большее, чем то, что мы сами о себе познаем. И если наука и сегодня не может нам сказать, что мы представляем собой, то об этом нам говорят вопросы, поставленные и существующие уже на протяжении тысячелетий – вопросы, которые захватывают и потрясают.
Вот пример, возможно, не очень хороший, случайный, из древнего эпоса индийцев «Махабхарата»: «Незнающ человек, не властен он над радостью и печалью своей. Богом послано». Или известные слова Августина: «Я сам стал для себя вопросом…».
Или другой пример, который с давних пор трогает меня – средневековая поговорка, вспоминаемая нами очень часто:
Я пришел – не знаю откуда,
Я тот – не знаю кто,
Я умру – не знаю когда,
Я иду – не знаю куда,
И мне странно, почему я весел.
Или последний пример, из «Истории церкви» Беды Достопочтенного, англосакса, относящийся к VII в. Этот Беда сообщает, как англосаксонские короли собрались в 627 г. после рождества Христова на совет, чтобы обсудить, принимать христианскую веру или нет. Представьте себе – чтобы понять то, что я сейчас прочту – обычное германское жилище, в каких жили и короли, такое большое помещение, в котором готовили пищу, ели и жили, с очагом в середине, справа и слева – двери, как это еще сегодня можно увидеть в старых крестьянских домах. Так вот, там и происходила встреча короля со своими князьями, и один из князей держал такую речь: «Мой король, нынешняя жизнь человека на земле кажется мне, в сравнении с тем временем, которое неизвестно нам, такой. Будто сидишь ты зимою со своими князьями за столом. Посреди в очаге горит огонь, от него в зале тепло. А снаружи – буран, пурга. И тут вдруг влетает воробей и быстро пролетает через зал – в одну дверь влетел, в другую вылетел. В то мгновение, когда он был внутри, он был укрыт от бури. Но, пролетев быстро то маленькое пространство, где лучше и приятнее, он скрывается с глаз твоих и возвращается – из зимы назад, в зиму. Такова и эта жизнь человеческая. Только единственный миг. Что ей предшествовало и что будет потом, мы не знаем. И если эта новая религия даст нам больше уверенности в ней, то, по-моему, будет правильно ей последовать».
Примеры, которые я привел вам, взяты из истории. Можно привести их сколь угодно много. Для меня важно, чтобы вы почувствовали: это идет сквозь тысячелетия, сквозь эпохи и различия культур. То, о чем мы говорим здесь, в отдельных случаях – не одно и то же. Образы иные, мотивы меняются – но что-то во всем одинаково, а именно: то, что здесь поставлен основополагающий вопрос. Вообще говоря, такой основополагающий вопрос можно ставить в различных видах.
Рассуждая в самом общем виде, этот основной вопрос можно представить себе самым различным образом. Как мне представляется, можно поэтому сказать в общем и целом: те люди, которые говорили так – на протяжении тысячелетий – жили в мире и чувствовали, что есть нечто, от них скрытое. Это нечто не исчерпывается миром, данным мгновением, ими самими, как они существуют в мире. Тут есть нечто нераскрытое. Они жили до сих пор бездумно, не ставя вопросов, будто все ясно само собой. Теперь же к ним пришел вопрос, а с этим вопросом пришло пробуждение. Мы всякий раз полагаем, что чувствуем, как тысячелетия стоят за всеми культурами. Там, где это обнаруживается, и начинается, собственно, человек. Человек, который уже не живет просто так, отбывая свой срок на земле. Я предполагаю, что так было и в самые давние доисторические времена. Когда это началось, мы не знаем. Это пробуждение, это начало сознающего себя человеческого бытия – вот то, что остается вечным, выходящим за пределы всех и всяческих современных наук и технического «делания». Вероятно, раньше завеса, скрывающая то, что подлинно, была легче проницаема для взгляда. Ведь сегодня существует мощный гипноз знаний, которыми мы обладаем и которые господствуют над нами, принуждая нас и обязывая, а также гипноз достижений, к которым пришла благодаря (научному) познанию техника. Этот гипноз не исключает того, что такую завесу можно прорвать сегодня точно так же и даже еще более решительно – ведь вследствие нашего знания и критики нашего знания, вследствие «делания» и критики «делания», благодаря установлению (их) пределов становится ясным как раз то, что в предшествующие времена, вероятно, никогда не выделялось столь четко.
Далее. С этим пробуждающим вопросом связано с самого начала, как вы видели на примерах, нечто от него неотделимое, а именно, сознание недуга, неблагополучия и поиски счастья, блага; или, иначе, сознание того, что это – не само подлинное бытие, поиски того, что есть бытие само по себе, того, что я представляю собой сам. Когда сознание обращается к этим вопросам, в человеке происходит скачок – не в процессе неспешных размышлений, а на основе их, но как-то сразу, в момент, когда человеку – чаще всего в ранней молодости – вдруг раскрывается нечто. Для этого вовсе не всегда необходимы сложные философы. Я не утверждаю, скажем, что человек исторически начинается с этим скачком; говоря о скачке, я подразумеваю то, что всегда происходит в отдельном человеке. Вероятно, в процентном отношении сегодня ровно столько же людей, что и десять тысяч лет назад, такого скачка не совершают. По крайней мере, так кажется. У нас нет причин сомневаться – а во времена документально фиксировавшейся истории это можно доказать ссылками на документы, – что и раньше такое пробуждение происходило невесть в скольких формах.
Далее. Если такое пробуждение состоялось, то человек лишается покоя – такого, какой был раньше, в состоянии, когда ему все представлялось само собой разумеющимся. Он ищет свой путь, исследуя и ставя вопросы, но в первую очередь – в практике собственной жизни, думая о той цели, которая ему при этом подлинно важна. Он хотел бы знать путь, он хотел бы определенно знать цель. В нынешнем нашем мире это легко принимает ту форму, которую всегда принимало и раньше: хотят получить общий рецепт на всех – как это сделать. Но именно таким образом дело и не выходит, а получается всякий раз так, что там, где был совершен скачок, оказывается сломанной рациональность рассудка, полагающего, что общее и общезначимое – истина в последней инстанции. Тот, кто довольствуется таким представлением, чувствует себя в полном порядке – возможно, по крайней мере. Но тот, кто не довольствуется им, кто чувствует его границы, тот в этот миг ощущает: и со мной тоже не все в порядке. И восстает против механизма Общего. Что он делает? Он не желает в своей жизни просто присоединяться к конвенциям общества, в котором он родился, и связывать с ними свою судьбу; он ощущает нечто иное, к чему он призван, ради чего он существует. Он вступает на неведомые пути, он может утратить себя в этом прорыве или он схватывает свою судьбу с сознанием вечной включенности во время, фатум или провидение. Это – разные шифры, которые я сейчас не различаю. Он воспринимает свою судьбу с освобождающей уверенностью, что перст божий указывает ему путь или, во всяком случае, с сознанием тождества и согласия с самим собой.
Почему происходит этот прорыв после достижения пробуждения? Чего хочется теперь? Я употребил такие слова, как «из неблагополучия в благополучие», «от сокрытости – в проникновение к тому, что есть, к тому, что бытийствует». Об этом последнем скажу еще несколько слов. В момент этого поворота человек должен почувствовать напор, которому невозможно противостоять, почувствовать неудержимое стремление проявиться со стороны того, что бытийствует, его стремление проявиться, открыться в откровении. Ведь это наверняка не Ничто, а Нечто. Еще на заре человечества человек вполне мог сознавать: я ведь не напрасно пришел в это человеческое существование; то, что я существую здесь, что-то значит – значит что-то такое, что выходит за пределы всего значимого и выше. Но это столь легко выказывает себя как Ничто. Например, в разрывах непрерывности, которые проявляются в том, что я забываю. Однако жизнь может иметь смысл только после пробуждения, с достижением связи с самим собой, при незабывании, при сохранении верности, при непрерывности, с тем сознанием единства, которое хранит себя и длит себя в будущее, с раскаянием и с высшими мгновениями, которые четко выражают ход жизни и облегчают его, и никогда больше не забываются. Все это исчезает, когда вторгается прерывность забывания и когда выказывает себя Ничто. Поэтому Ничто выказывает себя в вероломстве-отказе, выявляет себя в простой смене-чередовании вещей, в простом вторжении бесхитростной суеты современности, при которой отбрасывается как былое, так и грядущее, – во всей этой сплошной, чистой моментальности, в абсолютной погруженности во власть момента – в противоположность мгновению как выбору-решению, как проявлению Вечного, – это шифр, о котором мы будем говорить позднее, мгновению как повторению – да, и его тоже толковать не просто.
Далее: если размышлять о том, что относится к человеку, окидывая взглядом тысячелетия, а после этого задаться вопросом: что же такое «человек»?, – то результат, несомненно, будет такой: всякая картина человека предстанет не лишенной недостатков: нам предстанет изобилие картин, изображающих человека – вплоть до картин современных, на которых человек изображен как предмет исследований в антропологии, психологии, социологии, и которые – в той мере, в которой они есть результат научного исследования – имеют свое право на существование, но никогда не схватывают человека как целое. Каждая картина человека недостаточна. Спрашивается: а откуда берется то, что нам сообщает о человеке греческая трагедия или Библия – как основу для нашей собственной, всякий раз глубоко индивидуальной, уникальной жизни? Но если поставить вопрос, что же такое есть человек, опираясь на эти источники, то всякий ответ может мыслиться с учетом существования радикальных разногласий. Например, человек может мыслиться в его свободе – и в достойной постижения естественной необходимости его человеческого существования. Человек может пониматься в его порыве достичь свободы от мира, устремляясь к себе самому, и с его столь же решительнейшим порывом погрузиться в мир, чтобы только благодаря этому стать самим собой. Или: человек, который есть нечто большее, чем его собственная история, и который стремится вырваться из плена истории – «разысториться», и в этом стремлении он только и достигает своей собственной сущности вообще лишь тогда, если он не определяется однозначно так называемыми позициями в истории философии и даже просто исторически постигаемыми позициями. А с другой стороны, историчность человеческой экзистенции, в которой он вообще только и обретает осознание себя, без которого он вообще не стал бы человеком – причем опять же то, что такое историчность, он может выразить только в парадоксальных шифрах. А именно: историчность – это не происходящее во времени, а вот что: то, что поперек времени и вопреки ему есть непостижимо Единое и Одно во времени, которое вечно; это значит, что оно существует не вне времени, как платоновские идеи, и не бессмертно во времени, например, как слава, но, принадлежа к истории, оно выходит за рамки исторического, поднимаясь выше этих рамок.
Пример тому – и сновидение Сципиона, описанное Цицероном, который больше, чем кто-либо другой, жаждал славы и одобрял ее, и думал, что обретет ее, и который на самом деле достиг ее в той мере, в какой ожидал. Но Цицерон мечтал как бы в пределах мира: величайшие мужи-политики в римской истории были бессмертны, поскольку покрыли себя вечной славой. А Сципион оказался в своем сне по ту сторону мира, совершенно вне его и далеко от него. Он видел во сне шар Земли с ее континентами как почти бесконечно малую величину, и лишь точку на ней представляла собой Римская Империя. Тут уже были неразличимы никакие различия, и все это Целое представало преходящим во времени, и слава не значила ничего. Все это он видел во сне – и в то же время видел, опираясь на платоновские идеи, что здесь, вовне и по ту сторону, в вечности, сохраняется нечто другое, где и на самом деле живут бессмертные люди, которые мыслили Великое.
То, что всегда обращает на себя мое внимание в изложениях подобного рода, так это несогласованность и противоречивость. Желая знать, что такое человек – или стремясь узнать, что думали о человеке те или иные великие люди, всегда натыкаешься на эти несогласования и противоречия.
Как представляется мне, самые крайние пределы при осознании человеческого бытия были достигнуты в Библии, не в философских идеях. На протяжении последующих часов я попытаюсь изложить вам то основное, что было постигнуто в Библии, и к нему принадлежит также вот это: познание самого Предельного, Крайнего, с радикальностью, которая не достигалась больше нигде в мире, и на крайности этой настаивается безжалостно: это – именно так, и никак иначе. В этом самом Крайнем, Предельном чувствуется так, как нигде в другом месте, хрупкость человеческой сущности – и в то же время чувствуется, что в этой хрупкости возможно наивысшее, при описании чего нам придется обратиться к греческому миру – отвага человека, с которой он устремляется в свою свободу. Здесь становится ясно, почему человек не может обрести своего окончательного образа. Отвага его свободы заставляет его снова и снова ощущать зыбкость своих позиций во времени, испытывать колебания и неуверенность, снова и снова устремляться к другому образу, и утрачивать его снова, отказываясь от него. Познание этого не дает никакого ответа на вопрос, что такое человек. Но там, где прекращается познание, не прекращается мышление, и у нас есть возможность при помощи шифров осознать для себя бытие-человеком, по меньшей мере, более ясно, чем без них.
Я, к сожалению, не справляюсь с тем, что запланировал. Я еще собирался поведать вам, что есть нового в современной ситуации – о тех условиях, при которых проявление того, что остается вечно тождественным, становится иным. Тут есть ряд моментов. Я хотел бы выделить один, а именно – тот, который представляется мне столь решающим и который прозвучит здесь столь неожиданно: это – методологическое сознание. Многие люди сегодня – но, окидывая взглядом тысячелетия, убеждаешься, что раньше их было куда меньше – стремятся к правдивости и истинности во всем, что они мыслят, исследуют, познают, созерцают, желая знать: что я, собственно, делаю? Как я, собственно, это делаю? Это методологическое сознание, появившись в науках, было испорчено теми подходами, которые продемонстрировали Декарт и Бэкон, и это методологическое сознание – есть светоч, принадлежащий к истинности, но имеющий в высшей степени фатальные последствия. Это методологическое сознание губительно, когда делает себя самостоятельным; то, что происходит при этом, я хотел бы поведать вам, но не могу сейчас изложить этого вкратце.
Но было бы ошибкой, если бы я стал утверждать, что это – нечто современное. Наивысшую степень этого стремления к методологическому сознанию мы находим уже у Платона – воля к нему у него почти непревзойденная. Он точно сознает, что делает, когда объясняет мир в «Тимее». Он рассказывает историю; он точно знает, что происходит и что он делает, но у него есть предел (который сейчас нас интересовать не может): он не понял тех подходов, которые мы сегодня называем современной наукой и которые живо присутствовали уже в его время. Поэтому он со своим образом методического сознания представляет собой для нас невиданный образец и пример в постижения основ, но не в том, что относится к проведению этой методологии на практике. Это методологическое сознание запрещает нам наивность, запрещает нам однозначно утверждать что-то, придает шаткость и неуверенность всему, что мы говорим, и ставит нас в самое опасное положение, поскольку у нас есть потребность прочно ухватиться за что-то и держаться за него. Это теперь человеку не удается, если за него не платится ценой сомнения в истинности, что, в свою очередь, опять-таки должно иметь губительные последствия.
На протяжении этого часа у меня нет намерения говорить о сущности шифров и сущности трансценденции. Я отступлю от великой задачи, которая сегодня стоит перед нами, и не стану разворачивать знание основ того, каковы методические формы, в которых становится осознано Истинное. Я сейчас хочу сообщить вам, используя примеры и отрывки, а также прибегая к случайно выбранным примерам шифров, о тех формах, в которых они затрагивают нас. Примеры я буду выбирать чисто произвольно, случайно. Я начну следующий раз говорить о зле – и о тех шифрах, которые возникли в связи с этим. Когда я последую этому намерению, то буду по ходу изложения время от времени делать замечания методического характера, но должен заранее допустить, что, разворачивая изложение, иногда буду отвлекаться от повествования, отпуская мысль в свободный полет – и она будут парить, находясь в том состоянии, которое единственно возможно во время лекции и при размышлении вообще; ведь вся действительность этих вещей, познание шифров, высвечивающее и проясняющее воздействие, которое исходит от них, могут быть достигнуты только на практике [их толкования и интерпретации]. Мы говорим об этом и указываем на это.
Делая это, я делаю нечто такое, о чем можно было бы сказать, что в философии это – нечто, аналогичное теологии. Это не совсем неверно – вот только я с самого начала сказал бы, что вера в откровение в этой связи тоже может иметь значение и рассматриваться лишь как шифр. Тем из вас, кому это интересно, я скажу две вещи. Теологи снова и снова заявляют: либо Иисус Христос, либо нигилизм. Они ошибаются. Я заявляю вам, что отказываюсь и от того, и от другого. Если считать христианское откровение единственно истинным; если откровение возвещено в церкви, в догме; если вся Библия должна читаться и толковаться так, что ее целиком связывают с Христом; если верить, что Бог избрал свой народ, вначале – как евреев, а затем – как христианские церкви; если полагать, что эта истина – единственная, принадлежащая всему человечеству, и стоит ее провозвестить – и все человечество однажды последует ей; если на основе предвестий и пророчеств это считают очевидным; если полагают, что Бог вочеловечился в Иисусе и стал именоваться Христом – то я должен сказать в ответ: во все это я не верю. И тот, кто, веруя, пришел к этим вещам, которые я только что перечислил, на лекции моей получит мало удовольствия. Я при некоторых обстоятельствах даже пытаюсь толковать Иисуса Христа как шифр, что, конечно, будет весьма отличаться от теологии. И, несмотря на это, я утверждаю, что остаюсь добрым протестантом в единственном смысле, который вкладывается в эти слова. С другой стороны, тот, кто считает себя атеистом, который не верит ни во что, кроме того, что может схватить в реальности; тот, кто считает иллюзией все, что он не может увидеть и пощупать; тот, что полагает, что он определенно знает, что такое реальность; тот, кто понятия не имеет о сказанном Гете, что каждый факт – это уже теория; тот, кто следует своему здравому человеческому рассудку; тот, кто видит славный смысл в ограниченности общественных порядков, но – не более того; тот, кто отвергает свободу и считает самого себя только лишь природным существом и полагает, что может довольствоваться природой в целом и той природой, которую представляет собой он сам – тот тоже не найдет в моей лекции повода для радости, но будет полагать: все это – иллюзия или, как мне сказал сорок лет назад один студент: «Все, чем вы занимаетесь – это замаскированная теология».
Ну, после этого введения, при котором я, к сожалению, должен был многое опустить, мне хотелось бы начать с проблемы зла и с шифров, которые возникли в связи с этой проблемой.
Примечания
* Перевод с немецкого д. филос. н., профессора УрФУ Александра Перцева выполнен по изданию: Кarl Theodor Jaspers. Chiffren der Transzendenz. München, Zürich, R. Piper & Co. Verlag, 1970. 4. Auflage, 14. – 16. Tausend Mai 1984. 109 s. S. 7–20.
© А. В. Перцев, 2018